______

Н. Я. Мясковский и С. С. Прокофьев

Переписка.

При изучении творчества композиторов нам уже не раз предоставлялась возможность обратиться к их эпистолярному наследию. Это всегда ценно, и именно из писем мы сейчас знаем многие наиболее значительные суждения музыкантов о музыке. В данном случае перед нами явление в этом отношении весьма уникальное.

Н. Я. Мясковский и С. С. Прокофьев

Переписка.

При изучении творчества композиторов нам уже не раз предоставлялась возможность обратиться к их эпистолярному наследию. Это всегда ценно, и именно из писем мы сейчас знаем многие наиболее значительные суждения музыкантов о музыке. В данном случае перед нами явление в этом отношении весьма уникальное.

Во-первых, потому, что здесь оба корреспондента – крупные композиторы и музыкальные деятели, которые при этом не просто коллеги, а действительно большие друзья. Во-вторых, переписка М. и П. была удивительно концентрированной; это как раз тот случай, когда по письмам мы можем судить о выдающихся литературных способностях композиторов (известно то, что и Мясковский, и Прокофьев, правда, в разные годы, выступали в печати с музыкально-критическими статьями). Разумеется, язвк переписки не несёт в себе той официозности, что бывает реобходима в жанре статьи, но стиль – более дерзкий, экспрессивный у Прокофьева, более вдумчивый у Мясковского, - представляется необыкновенно ярким, во многих отношениях образцовым эписолярным стилем. Необходимо сразу отметить, что а этой переписке очень редки упоминания о жизненных подробностях, не имеющих прямого отношения к музыке. В этом своеобразие её жанра, которое вряд ли стоит воспринимать как недостаток.

Переписка масштабна, она насчитывает 450 писем, перкое из которых датировано 1907 годом, последнее – 1950 (более 40 лет). Сохранилась она достаточно полно и в целом венлась регулярно; перерывы той или иной продолжительности в ней наступают только в тех случаях, когда компохиторы живут рядом и имеют возмолжность встречаться лично. Но мы знаем, что чаще это было не так. Юный Прокофьев пишет из Солнцевка, затем из Петербурга, вскоре ставшего Петроградом, из многочисленных путешествий. На ранних письмах Мясковского мы встретим пометку «Действующая армия», но начиная с 1923 года это целиком московские письма. Таким образом, столь широкая география явилась вовсе не препятствием, а, напротив, стимулом для переписки.

Переписка претендует на некоторую панорамность, в особенности по отношению к творческому пути Прокофьева. Первый раз он пишет Мясковскому в возрасте 16 лет – о своей работе над 1-й сонатой и «Ундиной». Мясковскому в этот момент уже 26, но он, как встегда скромен и полон безграничного уважения к своему юному другу. Пройдут годы и оба композитора напишут свои значительные произведения, приобретут мировую известность – но Прокофьев останется таким же непосредственным и эмоциональным, Мясковский – интеллигентным и рассудительным.

Поэтому, когда в 1028 году Мясковский с восторгом отзывается об «Огненном ангеле» Прокофьева – «Вы встали во весь рост как музыкант и как художник!» - он, вероятно вкладывает в это особенный смысл: Прокофьев не только учился вместе с ним, но и вырос у него на глазах.

Обратимся теперь непосредственно к письмам. Их главная тема определилась сразу и никогда не менялась. Её очень образно определил Д. Б. Кабалевский: «Друзья решили отдавать друг другу на строгий и нелицеприятный суд каждое своё новое сочинение. И вот начался регулярный обмен своеобразными «письмами-рецензиями» или «письмами отчётами» о своей работе, которые и составляют основу всей переписки». Неаиболее последовательного осуществления этой идеи удалось достигнуть в первые годы переписки, манера которой тогда была в большей степени диалогической, чем в дальнейшем. Именно в этот период Мясковский и Прокофьев позволяли себе искреннюю и обоснованную критику, причём критику обоюдную. Но постепенно обнаружилось некоторое различие в восприятии критики двумя композиторами: Мясковский был скорее склонен согласиться, уступить, отвлечься и написать что-нибудь новое. Его самокритичности не было конца, о чём Прокофьев однажды иронически заметил: «У вас черта противоположная Вагнеру, - быть вечно недовольным собой (если это не кокетство)». Конечно, это не было кокетством.

Как уже говорилось, Прокофьев, более юный и гордый, реагировал в те годы на критику несколько иначе. В качестве иллюстрации этого достаточно обратиться к нескольким письмам, где ожесточённо обсуждается симфониэтта Прокофьева A-dur op.5. Мясковский, ознакомившись с одной из частей, Intermezzo, остался ею недоволен. Он пишет следующее: «я ожидал значительно большего – простота – это одно, а бедность – это несколько иное, к сожалению». Ответа на своё письмо Мясковский не получал довольно долго, чем разумеется, был обеспокоен. В итоге полемика о том, что такое Intermezzo и как же, собственно, нужно писать, не утихает на протяжении 9 писем. Разумеется, достолйное завершение она получила в мудрых словах Мясковского:

«Дорогой Серж! Зная моё отношение к Вашей Музе, Вы могли бы с меньшим огорчением относиться к моим на Вас нападениям, потому что в основе их лежит не пустое критиканство и (о, удивление!) даже не профессиональная зависть, а исключительно желание видеть в Вас по меньшей мере, русского Вагнера (по общему его значению), а для этого Вам нужно многого остерегаться – пуще всего малодумания… Конечно, ВАША СИЛА В БОЛЬШОМ. Относительно сухости и бесцветности для музыки, я полагаю, что это синонимы, ибо результат воздействия на чувства один и тот же – безразличие, а в большом количестве – скука».

Как мы видим, не так-то легко было критиковать Прокофьева, особенно для такого мягкого и ответственного человека как Мясковский. Поэтому его суждения о более поздних прокофьевских опусах выдержаны в несколько ином тоне, что было, однако, весьма естественно, при том, как эволюционировал и окреп сам стиль Прокофьева.

Вот что пишет Мясковский летом 1923 года по поводу его 3-го концерта: «Надо сознаться, что он меня весьма воодушевил, и я жалею, что бросил музлитературщину, а то бы, наверно, разразился целым трактатом по его адресу. Меня всегда поражала и продолжает удивлять до сих пор Ваша изумительная способность при такой массе тематических элементов суметь влить их в такую цепкую и сжатую форму; благодаря этому получается постоянный интерес и невероятная сила воздействия совершенно независимо от качества воспринимающего. Стиль ваш всегда был законченный, а теперь становится отменным (да не становится, а стал)».

«»Петрушка» до последней степени забавен, жив, весел, остроумен и интересен. Музыка отлично иллюстрирует малейшие детали сцены. Инструментовка прекрасная, а где надо препотешная. Но теперь о главном: есть в балете музыка, или её нет? Несомненно, что в балете не одно место, где музыка прямо хорошая, но огромная часть его – рамплиссаж…» Однако, суждения Прокофьева по поводу неоклассических опусов Стравинского ещё резче и ироничнее. Например, 1937: «Стравинский разрешился «Царём Эдипом», сценически неподвижной оперой-ораторией в 2-х картинах. Либреттист – француз, текст по-латыни, сюжет греческий, музыка англо-немецкая (под Генделя) - верх интернациональности!»

Насколько странно, что Мясковский не смог в должной мере оценить «Симфонии псалмов». А вот по поводу «Поцелуя феи» он пишет следующее: «Я открывенно сознаюсь, - не понимаю я этого композитора. Он что же теперь будет делать, рыскать по «полным собраниям» и писать «инспирации»? Всё-таки странная фигура!»

Мясковский весьма сдержанно относится к современной ему европейской музыке. Вот отрывки из писем 1932 года: «Что-то есть тлетворное в атмосфере современных концертных зал, если даже такой тонкий художник, как Равель, скользит в пошлость».

«у меня такое впечатление, что на Западе разучились писать значительную музыку, а делают только побрякушки…»

Это было, вероятно, всё же предубеждением. Из более старших современников: о Рахманинове в переписке сказано очень мало, при этом в высказываниях Прокофьева о его последних сочинениях не ощущается понимания и своеобразной новизны.

О Скрябине также упоминается немного, но его музыка, напротив, очень увлекала обоих композиторов, особенно в юности, причём их вкусы здесь сходились единодушно на 5-й сонате и «Поэме экстаза».

Отношение Мясковского и Прокофьева к Н. К. Метнеру можно рассматривать как пример их политики. Мясковский считал его «колоссальным талантом самой крепкой и дорогой марки», а Прокофьев – «человеком, потерявшим понятие о времени и упорствующим в писании на языке Карамзина». Как видим, для Прокофьева критерий новизны никогда не отступал в тень.

Подведя некоторый итог, необходимо отменить, что переписка Прокофьева и Мясковского – явление необыкновенно цельное, искренне дружеское и одновременно ориентированное на творчество. Её девизоле могла бы стать мысль юного Прокофьева, высказанная в одном из самых первых писем: «Мы с Вами друг на друга взаимоободряюще действуем».

В этой переписке масса доброго юмора и оригинальностей (но это всегда сочетается с глубиной мысли). Оба автора придавали большое значение самому процессу написания писем и относились к нему очень ответственно. Во многом благодаря их аккуратности сейчас переписка опубликована (в 1977 году – впервые целиком).

Н. И. Боголюбская

Редакция А. Булаховой

Метки: композитор * Мясковский * письма * Прокофьев